Роботы утренней зари [ Сборник] - Айзек Азимов

— Ты дал прекрасный ответ, друг Жискар. Вред, нанесенный памяти партнера Илайджа, должен глубоко воздействовать на мадам Глэдию.

— Это был лучший ответ в пределах Трех Законов, ноне лучший из возможных.

— А какой был бы лучшим?

— Не знаю, потому что не могу выразить это словами или даже концепциями, пока я связан Законами.

— Но за пределами Законов ничего нет, — возразил Дэниел.

— Будь я человеком, — сказал Жискар, — я видел бы дальше Законов. Я думаю, друг Дэниел, что ты больше меня способен видеть дальше. Да, я давно считаю, что, хоть ты и робот, а думаешь удивительно похоже на человека.

— Это неправильно, — медленно и как бы с болью сказал Дэниел. — Ты так полагаешь, потому что можешь смотреть в человеческий мозг. Это вредит тебе и в конце концов может тебя разрушить. Мне тяжело об этом думать. Если ты можешь удержаться от лишнего заглядывания в мозг — удержись.

Жискар отвернулся.

— Не могу и не хочу. Я жалею, что из-за Трех Законов могу сделать так мало. Я не могу пробиваться достаточно глубоко — из боязни нанести вред. Я не могу влиять достаточно прямо из боязни нанести вред.

— Но ты сильно повлиял на мадам Глэдию.

— Я мог бы изменить ее мысли и заставить ее согласиться на встречу без всяких вопросов, но человеческий мозг так сложен, что я могу рискнуть лишь на очень немногое. Почти любое изменение, которое я вношу, может вызвать дополнительные изменения, в природе которых я не уверен, и они могут повлиять на мозг, повредить его.

— Но ты что-то сделал мадам Глэдии?

— В сущности, нет. Слово «верить» действует на нее и делает более сговорчивой. Я давно отметил этот факт, но употребляю это слово с величайшей осторожностью, чтобы оно не ослабело от частого употребления. Меня озадачивает тот факт, что докопаться до решения я не в силах.

— Три Закона не позволяют?

— Да. Три Закона везде стоят на моем пути, и именно поэтому я не могу модифицировать их. Но я чувствую, что обязан изменить их, потому что ощущаю наступление катастрофы.

— Ты говорил об этом, но не объяснил природу катастрофы.

— Я не знаю ее природы. Она включает в себя растущую вражду между Авророй и Землей, но как это разовьется в действительную катастрофу, я не могу сказать.

— Но ведь ее может и не быть?

— Я так не думаю. Я ощущаю вокруг некоторых аврорских чиновников, с которыми сталкиваюсь, ауру катастрофы — ожидание триумфа. Не могу описать это более точно, потому что не проникал глубоко — Три Закона не позволяют. Это вторая причина, почему интервью с Мандамусом должно состояться: это даст мне возможность изучить его мозг.

— Но если ты не сможешь изучить это достаточно эффективно?

Хотя голос Жискара не мог выражать эмоций в человеческом смысле, в словах его было заметно отчаяние:

— Тогда мы будем беспомощны. Я могу лишь следовать Трем Законам. Что мне еще остается?

Дэниел тихо и уныло ответил:

— Ничего не остается.

В восемь пятнадцать Глэдия вошла в свою гостиную, надеясь, что заставила Мандамуса ждать. Она тщательно позаботилась о своей внешности, и впервые за многие годы расстроилась из-за седины: надо было последовать общей аврорской практике окраски волос. Выглядеть елико возможно молодой и привлекательной — это значит поставить фаворита Амадейро в невыгодное положение. Она мысленно готовилась к тому, что вид его ей не понравится. Не хотелось думать, что он, возможно, молод и привлекателен, что жизнерадостное лицо засияет улыбкой при ее появлении, что он может против ее боли понравиться ей. Увидев его, она успокоилась. Он действительно был молод. Ему, видимо, не было и пятидесяти, но это его не красило. Он был высок, но очень тощ и казался долговязым. Волосы были слишком темными для аврорца, глаза тускло-ореховые, лицо слишком длинное, губы слишком тонкие, рот слишком широк, а чопорное, без проблесков юмора выражение лица окончательно лишало его молодости.

Глэдия тут же вспомнила исторические романы, какими увлекались на Авроре (все они неизменно рассказывали о примитивной Земле, что было довольно странно для мира, ненавидящего землян), и подумала: «Вот изображение пуританина». Она почувствовала себя утешенной и почти улыбалась. Пуритане обычно изображались злодеями, и, был ли этот Мандамус злодеем или нет, он вполне подходил для этой роли. Но его голос разочаровал Глэдию: он был мягким и заметно музыкальным. Чтобы выдержать стереотип, он должен был быть гнусавым. Мандамус сказал:

— Миссис Гремионис?

Она снисходительно улыбнулась и протянула руку.

— Доктор Мандамус, пожалуйста, называйте меня Глэдией. Меня все так зовут.

— Я знаю, что вы пользуетесь личным именем в профессиональном…

— Я пользуюсь им во всех случаях. А брак мой был расторг нут по обоюдному согласию несколько десятилетий назад.

— Он, кажется, существовал долгое время?

— Очень долгое, и был очень удачным, но даже большие удачи приходят к концу.

— О, да, — сентенциозно сказал Мандамус, — продолжение после конца может сделать удачу провалом.

Глэдия кивнула.

— Мудро сказано для такого мудрого человека. Не пройдем ли мы в столовую? Завтрак готов, а я и так заставила вас ждать слишком долго.

Только когда Мандамус повернулся и пошел с ней, Глэдия заметила двух роботов, сопровождавших его. Ни один аврорец и подумать не мог выйти куда бы то ни было без роботов. Но пока роботы стояли неподвижно, их никто не замечал. Мельком взглянув на них, Глэдия заметила, что они последней модели, явно очень дорогие. Их псевдоодежда была первоклассной, хотя дизайн был не во вкусе Глэдии. Она против воли восхитилась. Надо будет узнать, кто конструировал эту одежду: похоже, появился новый солидный конкурент. Она восхищалась тем, что стиль псевдоодежды был у обоих роботов один, но в то же время резко индивидуален для каждого. Их никак нельзя было спутать. Мандамус уловил ее быстрый взгляд и точно перевел ее впечатление:

— Эко-дизайн моих роботов создал один молодой человек в Институте, но не создал еще имени для себя. А ведь он хорош, как, по-вашему?

— Бесспорно, — ответила Глэдия.

Она разочарованно подумала: «А он умен».

Глэдия не рассчитывала на деловую беседу за завтраком. Говорить о чем-то, кроме пустяков, за едой считалось полной невоспитанностью. Она предполагала, что Мандамус не силен в легкой беседе. Говорили, конечно, о погоде, о недавних дождях, которые, к счастью, кончились, о предполагавшемся сухом сезоне. Было почти обязательно восхищение домом хозяйки, и Глэдия принимала его с полагавшейся скромностью. Она ничем не облегчала напряженность гостя и предоставляла ему самому подыскивать сюжет для беседы. Наконец, его глаза упали на Дэниела, неподвижно стоявшего в нише, и Мандамус сумел преодолеть свое аврорское безразличие и заметить его: